Покушение на сбережения

.

С незапамятных времен общеизвестная мудрость учила добродетели сбережения и предупреждала о дурных последствиях расточительства и мотовства. Эта мудрость, воплощенная в поговорках, отражала общепринятые этические, в равной мере как и продиктованные чистым благоразумием, суждения человечества. Но всегда существовали расточители, и потому, очевидно, всегда имелись и теоретики, обосновывавшие рациональную основу их расточительства.


Классические экономисты, опровергавшие ошибки своего времени, показали, что политика сбережений, максимально отвечавшая интересам индивидов, максимально отвечала и интересам народа. Они показали, что рациональный накопитель, делая запасы на будущее, не только не приносил ущерб, а, наоборот, помогал всему сообществу. Но сегодня, древняя добродетель – бережливость, так же как и ее защита классическими экономистами, снова находятся под атакой, якобы на новых основаниях, тогда как противоположная доктрина – расходов – сегодня опять в моде.
Для того, чтобы сделать эту фундаментальную тему наиболее понятной, насколько это возможно, я полагаю самым разумным начать с классического примера, использованного Бастиа. Представим себе двух братьтев, один – мот, другой – бережливый человек. Каждый унаследовал сумму, приносящую ему доход в размере 50 тысяч долларов в год. Мы не будем принимать во внимание подоходный налог и вопрос о том, должны ли оба брата работать, чтобы зарабатывать себе на жизнь, или тратить большую часть своего дохода на благотворительную деятельность, поскольку такие вопросы не имеют отношения к нашей нынешней цели.
Альвин, первый из братьев, отчаянный мот. Он тратит не только в силу своего темперамента, но и из принципа. Он является последователем (не будем вдаваться в детали) Родбертуса, объявившего в середине XIX века, что капиталисты «должны тратить свой доход до последнего цента на комфорт и роскошь», ибо если они «примут решение делать сбережения... товары будут накапливаться, и часть рабочих останется без работы»[21] . Альвин – завсегдатай ночных клубов, щедр на чаевые; он владеет вычурным домом с множеством слуг; у него два шофера, он не ограничивает себя в покупке автомобилей; он содержит конюшню с лошадьми для скачек; у него есть яхта; он заядлый путешественник; он заваливает свою жену бриллиантовыми браслетами и шубами; он щедро одаривает дорогими и бесполезными подарками своих друзей.
Для того чтобы все это осуществлять, Альвину приходится тратить часть своего капитала. Ну и что из этого? Если сбережения – грех, то растрата оных – добродетель; ведь в любом случае он лишь компенсирует вред, который наносит своими сбережениями его брат Бенджамин, берегущий каждый цент.
Вряд ли надо говорить о том, что Альвин – большой любимец гардеробщиц, официантов, рестораторов, меховщиков, ювелиров и всех других владельцев и служащих роскошных заведений. Они воспринимают его как общественного благодетеля. Конечно же, всем очевидно, что он обеспечивает занятость и тратит повсюду свои деньги.
Естественно, его брат Бенджамин намного менее популярен. Его редко можно увидеть у ювелиров, меховщиков или среди посетителей ночных клубов, он не зовет официантов престижных ресторанов по именам. В то время как Альвин не только ежегодно тратит 50 тысяч долларов своего дохода, но и залезает в основную сумму своего капитала, Бенджамин живет скромнее и тратит в год лишь около 25 тысяч долларов. Люди, видящие только то, что бросается им в глаза, очевидно, полагают, что Бенджамин обеспечивает занятость, меньшую более вдвое от той, что создает Альвин, а расходуемые им 25 тысяч долларов настолько малая сумма, что она практически бесполезна.
Но давайте рассмотрим, что реально Бенджамин делает со своими 25 тысячами долларов. Он их не скапливает в бумажнике, не держит в комоде или в сейфе. Он или кладет их в банк, или же инвестирует. Если он вкладывает деньги в банк, будь то коммерческий или сберегательный, то банк предоставляет краткосрочные кредиты действующим фирмам для пополнения рабочего капитала или использует их для покупки ценных бумаг. Другими словами, Бенджамин инвестирует свои деньги либо прямо, либо косвенно. А когда деньги инвестированы, то они используются для покупки или строительства капитального имущества – домов или офисных зданий, заводов, кораблей, грузовиков и оборудования. Любой из этих проектов запускает в обращение столько же денег и обеспечивает такую же занятость, как такое же количество денег, потраченных напрямую на потребление.
Словом, «сбережение» в современном мире представляет собой лишь иную форму расходов. Обычное различие заключается в том. что деньги передаются кому-то еще для приобретения дополнительных средств производства. Что касается обеспечения занятости, то «сбережения» Бенджамина вкупе с его расходами дают такой же результат, как и одни расходы Альвина, а денег в обращение поступает столько же. Основное различие заключается в том, что занятость, обеспечиваемая расходами Альвина, легко видна каждому. Однако если посмотреть чуть более внимательно и немного задуматься, то станет понятно, что каждый доллар сбережений Бенджамина дает такую же занятость, как и каждый выброшенный на ветер доллар Альвина.
Пролетает 12 лет. Альвин разорен. Его больше не видно в ночных клубах и модных магазинах; те, кому он раньше покровительствовал, вспоминая о нем, говорят как о дураке. Он пишет письма с просьбами Бенджамину. А Бенджамин, по-прежнему придерживающийся избранного соотношения расходов и сбережений, теперь не только обеспечивает больше рабочих мест, поскольку его доход благодаря инвестициям возрос, но через инвестиции помог создать лучше оплачиваемые и более производительные рабочие места. Его богатство, выраженное в капитале, стало больше, больше стал и доход. Одним словом, Бенджамин сделал вклад в развитие производственных мощностей страны, Альвин же – нет.
2.
В последнее время появилось столько ошибок, связанных со сбережениями, что невозможно проанализировать их все при помощи приведенного примера о двух братьях. Многие ошибки проистекают из самой элементарной, порой невероятной путаницы, особенно поражающей, когда ее обнаруживаешь у широко известных авторов. Слово «сбережение», например, иногда используется в значении обычного «припасания» денег, а иногда – в значении «инвестиции», без четкого разграничения обычно принятого употребления.
Обычное припрятывание карманных денег, когда это происходит иррационально, беспричинно и в больших масштабах, для большинства экономических ситуаций весьма пагубно. Но подобный вид накоплений крайне редок. Нечто похожее на это, но что необходимо четко отделять, часто происходит после того, как в бизнесе начался спад. Потребительские расходы и инвестиции сокращаются. Потребители сокращают свои покупки, и делают они это отчасти из-за боязни, что могут потерять работу, а потому и хотят сохранить свои ресурсы. То есть потребители сокращают покупки не потому, что хотят меньше потреблять, а потому, что хотят быть уверенными в том, что их способность потреблять будет продлена на больший срок, если они действительно потеряют работу.
Но потребители сокращают покупки и по другим причинам. Например, если цены на товары уже упали, они опасаются дальнейшего их падения. Потребители верят, что если они отложат свои расходы, то смогут приобрести больше. Они не хотят хранить свои ресурсы в товарах, падающих в цене, но хотят хранить в деньгах, которые, как они надеются вырастут (относительно) в ценности.
Те же самые ожидания не позволяют потребителям инвестировать. Они либо потеряли уверенность в прибыльности бизнеса, либо уверены в том, что если выждать несколько месяцев, то акции и облигации можно будет приобрести по более дешевой цене. Мы можем рассматривать потребителей, или как людей, которые не хотят иметь на руках товар, или как тех, кто держит деньги для их роста.
Это неправильное употребление термина, когда временный отказ покупать называют «сбережением». Он не проистекает из тех же мотивов, что и нормальное сбережение. И еще более серьезной ошибкой будет утверждать, что подобного рода «сбережения» являются причиной депрессии. Они, наоборот, являются следствием депрессии.
Верно, что подобный отказ покупать может усилить и продолжить депрессию. Во времена капризного вмешательства правительства в дела бизнеса иногда бизнес даже не знает, чего ожидать далее от правительства, и создается неопределенность. Прибыли не реинвестируются. Фирмы и индивиды позволяют наличным остаткам накапливаться в банках, создавая большие резервы на случай непредвиденных обстоятельств. Такое накопление наличности может показаться причиной последующего спада деловой активности, однако реальная причина заключается в неопределенности, вызываемой правительственной политикой. Большие наличные остатки фирм и индивидов – лишь одно из звеньев цепи последствий от этой неопределенности. Обвинять «чрезмерные сбережения» в деловом спаде – равнозначно тому, что и возлагать ответственность за падение цен на яблоки не на небывалый урожай, а на людей, отказывающихся дороже за них платить.
Но когда однажды люди начинают высмеивать какую-либо практику или нечто установленное, то любой контраргумент, независимо от того, какой бы нелогичный он ни был бы, признается достаточно хорошим. Утверждается, что отрасли, производящие различные потребительские товары, основаны на ожидании определенного спроса, и что если люди будут делать сбережения, то они не оправдают этих надежд, и начнется депрессия. Это предположение основывается, прежде всего, на ошибке, которую мы только что изучали, а именно: забывается то, что сэкономлено на потребительских товарах, расходуется на капитальное имущество, и то, что «сбережения» вовсе не обязательно означают сокращение общих расходов даже на один доллар. Единственный элемент истины в этом утверждении – что любая неожиданная перемена может выбить из колеи. В равной мере может выбить из колеи неожиданное переключение спроса потребителей с одного потребительского товара на другой. Еще большую сумятицу может вызвать переключение спроса сберегателей с капитального имущества на потребительские товары.
Но существует и такое возражение против сбережения: это просто очевидно глупо. XIX век высмеивается за внедрение наивной доктрины о том, что человечество через сбережения должно идти к тому, чтобы выпекать все больший и больший «пирог», даже никогда его не пробуя. Сама картина этого процесса наивна и несерьезна. Лучше всего, возможно, представить себе более реалистичную картину того, что действительно имеет место.
Давайте представим себе народ, который совокупно сберегает каждый год около 20 % от всей произведенной за год продукции. Эта сумма значительно превышает сумму чистых сбережений, исторически имевших место в США[22] , но это округленная цифра, которой легко оперировать, а также она оправдывает, за недостаточностью улик, всех тех, кто полагает, что мы «слишком много сберегаем».
Итак, в результате этих ежегодных сбережений и инвестиций совокупное ежегодное производство в стране будет каждый год возрастать. (Чтобы вычленить проблему, мы не включаем в расчеты взлеты, падения и другие колебания экономики.) Предположим, что ежегодный рост производства составляет 2,5 процентных пункта. (Такое исчисление взято вместо сложных процентов лишь для простоты расчетов.) Картина, полученная для одиннадцатилетнего периода, будет в индексах выглядеть примерно так:
При анализе приведенных данных прежде всего следует обратить внимание на то, что совокупный рост производства каждый год происходит благодаря сбережениям, без них этого роста просто не было бы. (Вне сомнений, можно представить, что улучшения и новые изобретения при замене оборудования и других средств производства по ценности не выше, чем существовавшие, но что они приведут к росту национальной производительности; но этот рост в сумме своей будет весьма небольшим и аргументация, в любом случае, включает в себя предположение о том, что изначально были сделаны достаточные инвестиции, которых хватило для того, чтобы имеющееся оборудование существовало.) Год за годом сбережения использовались для того, чтобы увеличивать количество или улучшать качество существующего оборудования, а следовательно, увеличивать национальное производство товаров. Каждый год существует, и это верно (если это по каким-то странным причинам подвергается сомнению), все больший и больший «пирог». Каждый год, что также верно, потребляется не весь производимый текущий продукт, хотя в этом не существует иррациональных или кумулятивных ограничений. Ибо каждый год, фактически, потребляется все больший и больший «пирог»; пока, по истечении одиннадцати лет (как в нашем примере), среднегодовой потребительский «пирог» не станет равным совокупному потребительскому и производственным «пирогам» первого года. Более того, капитальное оборудование, возможность производить товары сама по себе на 25 % больше, чем в первый год.
Рассмотрим некоторые другие моменты. Тот факт, что 20 % национального дохода каждый год идет на сбережения, в ни коей мере не нарушает работу отраслей, производящих потребительские товары. Если отрасли продают только 80 единиц, производимых в первый год (а роста цен не было в связи с неудовлетворительным спросом), они, естественно, не будут дураками, строящими производственные планы на основе предположения о том, что в следующем году они продадут 100 единиц. Отрасли, производящие потребительские товары, другими словами, уже связаны с предположением о том, что прошлая ситуация в отношении уровня сбережений будет сохраняться. Лишь непредвиденный и значительный рост сбережений может выбить их из колеи и оставить с нереализованными товарами.
Но подобным же образом будут выбиты из колеи, как мы уже наблюдали, отрасли, производящие средства производства, если произойдет неожиданное и резкое снижение объемов сбережений. Если деньги, ранее использовавшиеся на сбережения, будут направлены на закупку потребительских товаров, то это приведет не к повышению занятости, а лишь к повышению цен на потребительские товары и к снижению цен на средства производства. Первым результатом этого станет форсированное изменение занятости и временное ее снижение в отраслях, производящих средства производства. Долгосрочным же эффектом будет сокращение производства ниже уровня, который был бы достигнут в ином случае.
3.
Враги сбережений непоследовательны. Вначале они проводят вполне правильное разграничение между «сбережениями» и «инвестициями», но затем начинают рассуждать таким образом, как будто это независимые переменные и уравновешивание одного другим является редкостью. Они рисуют зловещую картину, с одной стороны, автоматически находятся сберегатели, бесцельно, глупо продолжающие делать сбережения; с другой – ограниченные «инвестиционные возможности», которые не могут вобрать в себя сбережения. Результатом, увы, является стагнация. Единственное решение, заявляют они, это экспроприация правительством этих глупых и вредных сбережений и разработка своих собственных проектов, которые, даже если они никому не нужные канавы или пирамиды, – но использовать все деньги и обеспечить занятость.
В этой картине и подобном «решении» столь много неверного, что мы укажем лишь основные ошибки. Сбережения могут превышать инвестиции лишь на сумму, которая реально запасена в виде наличности[23] . Немногие люди в современном индустриальном обществе припрятывают монеты и банкноты в чулках или под матрасом. Но возможность этого уже отражена в некоторой степени в производственных планах компаний и в ценовом уровне. Даже учитывая кумулятивный эффект, это не является обычной практикой: тайники раскрываются, эксцентричный отшельник умирает, припрятанные деньги обнаруживаются и растрачиваются, что, возможно, компенсирует создание новых тайников. Фактически вся сумма денег, вовлеченная в этот процесс, по всей видимости, не является значимой в своем воздействии на деловую активность.
Если деньги хранятся в сберегательных или коммерческих банках, как мы уже видели, банки стараются дать их взаймы или инвестировать. Они не могут позволить себе иметь неработающие средства. Единственная причина, которая может заставить людей в целом увеличивать свои накопления в наличности или вынудить банки держать средства без движения и терять по ним проценты, это, как мы уже видели, или страх потребителей, что цены на товары упадут, или страх банков, что они будут брать на себя слишком большой риск по основной сумме. Но это означает, что признаки депрессии уже появились, что они спровоцировали создание тайников, а не наоборот, что припрятанные деньги вызвали депрессию.
Не касаясь этого незначительного создания запасов наличности, тогда (и даже это исключение можно рассматривать как прямые «инвестиции» в деньги) сбережения и инвестиции приводятся в равновесие таким же образом, как предложение и спрос на любой товар уравновешивают друг друга. Ибо мы можем определить сбережения и инвестиции как составляющие соответственно предложения и спроса на новый капитал. И точно так же, как предложение и спрос на любой другой товар уравниваются ценой, так и предложение и спрос на капитал уравниваются процентными ставками. Процентная ставка – лишь особое наименование для цены на заемный капитал. Это такая же цена, как и любая другая.
Эта тема столь сильно запутывалась в последние годы заумной софистикой и гибельной правительственной политикой, основанной на ошибках, что можно потерять надежду вернуться к элементарному смыслу и здравому подходу по этому поводу. Существует психопатический страх в отношении «чрезмерных» процентных ставок. Утверждается, что если процентные ставки будут слишком высокими, то для отрасли станет невыгодно брать деньги в долг и инвестировать их в новые заводы и оборудование. Эта аргументация была столь эффективной, что правительства повсюду в последние десятилетия претворяли в жизнь политику «дешевых денег». Но люди, приводящие подобные доводы, прежде всего заинтересованы в увеличении спроса на капитал, а о воздействии подобной политики на предложение капитала забывается. Это еще один пример ошибки, заключающейся в том, что рассматривается воздействие политики только на одну группу и забывается о ее воздействии на другую.
Если процентные ставки искусственно удерживаются слишком низкими относительно рисков, то произойдет сокращение как объема сбережений, так и объема предоставленных займов. Сторонники дешевых денег полагают, что сбережения продолжают поступать автоматически, вне зависимости от процентной ставки, поскольку богатым, по их положению, ничего другого не остается делать с их деньгами. Они непрестанно рассказывают нам, при каком точно уровне дохода человек сберегает фиксированную минимальную сумму вне зависимости от уровня процентной ставки или рисков, при которых он может дать деньги в долг.
На самом же деле, хотя объем сбережений очень богатых людей, вне сомнений, подвержен влиянию менее пропорционально, чем соответствующие сбережения умеренно богатых людей, от изменений процентной ставки, практически все сбережения каждого подвержены в некоторой степени этому влиянию. Аргументация, основанная на крайнем примере, что объем реальных сбережений не сократится при значительном снижении процентной ставки, подобна утверждению, что общее производство сахара не сократится при значительном падении на него цены, так как эффективные производители, с низкой себестоимостью производства, будут производить столько же, сколько и раньше. Эта аргументация не замечает не только малорентабельного сберегателя, но даже подавляющего большинства сберегателей.
Воздействие от искусственного поддерживания процентных ставок низкими в конечном итоге является фактически таким же, как и при удерживании любой другой цены ниже свободной рыночной. Это увеличивает спрос и сокращает предложение. Это увеличивает спрос на капитал и сокращает предложение реального капитала. Это создает экономические перекосы. Вне сомнений, искусственное снижение процентных ставок стимулирует увеличение займов. Это ведет фактически к стимулированию высокоспекулятивных рискованных предприятий, которые могут продолжать свою работу только в искусственных условиях, которые их и породили. С точки зрения предложения, искусственное сокращение процентных ставок дестимулирует нормальную бережливость, сбережения и инвестиции. Это сокращает накопление капитала. Это замедляет тот рост производительности, тот «экономический рост», ту «прогрессивную» деятельность, которые была призвана так сильно продвинуть вперед проводимая финансовая политика.
Денежные ставки могут искусственно поддерживаться на низком уровне лишь только при постоянных новых инъекциях валюты или банковских кредитов вместо реальных сбережений. Это может точно так же породить иллюзию существования большего капитала, точно также, как при доливании воды может возникнуть впечатление, что молока стало больше. Но это – политика непрерывной инфляции. Очевидно, это процесс, который включает в себя постоянно возрастающую опасность. Возрастет денежная ставка, и если инфляция обратится вспять, или будет остановлена, или даже будет продолжаться, но меньшими темпами, то разразится кризис.
Необходимо также указать на то, что поначалу новые инъекции валюты или банковских кредитов могут временно привести к снижению процентных ставок, однако постоянное обращение к этой системе способно в конечном итоге повысить процентные ставки. Это происходит именно так потому, что новые инъекции денег ведут к снижению покупательной способности денег. Дающие взаймы начинают понимать, что на деньги, которые они дают в долг сегодня, через год можно будет купить меньше, скажем, чем после их возврата. Поэтому к нормальной процентной ставке они делают надбавку, чтобы компенсировать эти прогнозируемые потери в покупательной способности их денег. Величина надбавки может диктоваться размером ожидаемой инфляции. Так, годовая процентная ставка по векселям британского казначейства выросла до 14 % в 1976 году; облигации итальянского правительства приносили 16% в 1977 году; дисконтная ставка центрального банка Чили взлетела до 75% в 1974 году. Политика дешевых денег, одним словом, в итоге приводит к появлению намного более жестких колебаний в бизнесе, чем те, которые они предназначены исправить или предотвратить.
Если не предпринимаются попытки вмешаться в денежные ставки через инфляционную правительственную политику, то тогда возросшие сбережения создают свой собственный спрос путем снижения процентных ставок естественным путем. Чем больше предложение сбережений, тем интенсивнее усилия ищущих инвестиции вынудить сберегателей согласиться с более низкими ставками. Но более низкие ставки также означают, что больше предприятий могут позволить себе занять денег, ибо их перспективы получения прибыли при помощи использования нового оборудования или заводов, которые они покупают с доходов, похоже, превышают те суммы, которые они должны платить по занятым средствам.
4.
Теперь мы подходим к анализу последней ошибки, касающейся сбережений. Эта ошибка – распространенное предположение, что объем нового капитала, который может быть освоен, ограничен по своему размеру или что предел роста капитала уже достигнут. Просто невообразимо, что такой точки зрения придерживаются не только несведущие, но даже порой, и опытные экономисты. Практически все богатство современного мира, практически все, что отличает его от доиндустриального мира XVII века, заключается в его накопленном капитале.
Одна часть этого капитала состоит из многих вещей, которые лучше назвать потребительскими товарами длительного пользования – автомобилей, холодильников, мебели, школ, колледжей, церквей, библиотек, больниц, а также частных домов. За всю историю человечества всего этого никогда не было в достатке. Даже если и хватало домов, с точки зрения их простой численности, то качественные улучшения возможны и желательны неограниченно, включая самые лучшие дома.
Вторая часть капитала – это то, что мы можем назвать капиталом по сути. Он состоит из всех орудий производства – начиная от простейшего топора, ножа или плуга и заканчивая совершеннейшими станками, крупнейшими электрическими генераторами или циклотронами, оснащенными самым современным оборудованием заводами. Здесь также нет предела росту ни количественному, ни, особенно, качественному, который возможен и желателен. «Избытка» капитала не будет до тех пор, пока наиболее отсталые страны не будут столь же хорошо оснащены технологически, как и наиболее передовые страны; до тех пор, пока самые непроизводительные заводы в Америке не будут доведены до уровня заводов с современнейшим и лучшим оборудованием, до тех пор, пока наиболее современные орудия производства не достигнут предельной точки человеческой изобретательности, то есть невозможным будет дальнейшее их улучшение. До тех пор, пока любое из перечисленных условий остается невыполненным, будет существовать бесконечное пространство для применения капитала.
Но каким образом может быть «абсорбирован» новый капитал? Каким образом он будет оплачиваться? Если он остается в стороне и сберегается, то он сам себя абсорбирует и оплачивает. Ибо производители инвестируют в новые средства производства, то есть покупают новые, лучшие и более изобретательные орудия, поскольку последние позволяют сократить стоимость производства. Они либо приводят к появлению товаров, которые в принципе не могла бы произвести невооруженная рабочая сила (а это включает в себя большинство товаров, окружающих нас сегодня – книги, печатные машинки, автомобили, локомотивы, навесные мосты); или они увеличивают в огромных размерах количества, в которых они могут производиться; либо (говоря то же самое другими словами) сокращают себестоимость производства единицы. А поскольку не существует определенного предела, до которого может снижаться себестоимость производства единицы – до тех пор, пока все не будет производиться без каких-либо затрат вообще, – не существует определенного предела суммы нового капитала, который может быть поглощен.
Постоянное сокращение стоимости производства единицы продукции путем добавления нового капитала делает одно из двух или и то и другое вместе: сокращает стоимость товаров для потребителей и повышает заработные платы рабочим, использующим новое оборудование, поскольку производительность труда рабочих возрастает. Таким образом, новое оборудование приносит пользу как людям, прямо его использующим, так и огромным массам потребителей. Относительно потребителей мы можем сказать, что это дает им за те же самые деньги больше и лучшего качества товары, или, что то же самое, это повышает их реальные доходы. Относительно рабочих, использующих новое оборудование, можно сказать, что это повышает их реальные заработные платы двояким образом, в том числе и повышая их зарплаты в денежном выражении. Типичным примером является автомобильный бизнес. Американская автомобильная отрасль платит высочайшие зарплаты в мире, и они даже среди самых высоких и в самой Америке. Более того, примерно до 1960 года американские производители автомобилей могли продавать их дешевле, чем во всех остальных странах мира, поскольку стоимость единицы была ниже. А секрет заключался в том, что капитал, используемый для производства американских автомобилей, был больше в расчете на одного рабочего и на одну машину, чем в любой другой стране мира.
И все же находятся и люди, полагающие, что мы достигли конечной точки в этом процессе[24] , и такие, кто полагает, что даже если мы и не достигли конечной точки, то миру было бы глупо продолжать делать сбережения и увеличивать свой запас капитала.
После проведенного нами анализа будет нетрудно разобраться, кто из них заблуждается.
(Верно то, что в последние годы США теряли свое мировое экономическое лидерство, но это происходило из-за нашей собственной антикапиталистической правительственной политики, а не из-за «экономической зрелости».)

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Обсуждение закрыто.